• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта
vision

Как встать на волну

Новый мировой технологический уклад сегодня понятен, его контуры уже хорошо видны. Он родился и дает сегодня около 3% ВВП в экономике передовых стран. Его отличительная черта — рост с темпом примерно 35% в год. Рост, не прерванный ни кризисом, ни последующей депрессией. Но пока новый технологический уклад в России отсутствует, а собственно модернизации, по сути, не происходит, считает академик РАН Сергей Глазьев

О шестом технологическом укладе

Понятно, в основных чертах, что именно необходимо сделать для реализации тех технологических сдвигов, которые бы подняли на порядок, или как записано в КДР-2020, в три раза, эффективность российской экономики. Реализовать это вполне реально, прежде всего, благодаря разворачивающимуся процессу смены доминирующих технологических укладов в экономике. Это процесс не линейный, очень сложный, в решающей степени зависящий от экономической политики. Он несет с собой угрозу огромных потерь, но и открывает новые колоссальные возможности.

Потери возникают в связи с тем, что смена технологических укладов обесценивает инвестиции в традиционно сложившиеся направления экономического развития. Как правило, массовая нерентабельность или резкое падение прибыльности происходит после скачка цен на энергоносители, что мы и наблюдали в недавнее время. Именно так в истории и начинались смены укладов.

Экономики ведущих стран за два столетия, начиная с 1770 г., прошли шесть технологических укладов. В технологические лидеры Россия, будучи в составе СССР, выбивалась лишь однажды — в четвертом технологическом укладе, с 1930 по 1970 гг., наряду с США, Западной Европой и Японией. Шестой уклад, согласно теории «длинных циклов» Николая Кондратьева, начался в 2010 г. и продлится до 2050 г.

В период, когда очередной технологический уклад достигает фазы зрелости, экономическая структура становится очень жесткой, монополии усиливают свое влияние и создаются возможности для временного резкого повышения цен и перераспределения прибавочного продукта в пользу сырьевых монополий. Взлетают сырьевые цены, а вслед за этим меняется система цен в экономике, и инвестиции в ранее привлекательные сферы становятся убыточными.

Понятно, что хозяйствующие субъекты, как правило, имеют не столь долгосрочный горизонт мышления. Для инвесторов реального сектора такие периоды возникают всегда неожиданно, финансисты в такие моменты перестают понимать, куда же вкладывать деньги. Затем капитал начинает высвобождаться из реального сектора, уходя в спекулятивный сектор, где рождаются финансовые пузыри. Этот механизм прекрасно описан в книге Шарлоты Перес «Финансовые кризисы и технологические угрозы» (Perez C. Finance and Technical Change: A Long-term View // The Elgar Companion to Neo-Schumpeterian Economics. / H. Hanusch, A. Pyka (eds.). Cheltenham: Edward Elgar, 2004).

Переход к новой длинной волне экономического развития происходит лишь через несколько лет после того, как инвестор начинает понимать, куда вкладывать деньги, а наука предложит комплекс новых технологий. То есть требуется некоторое время, пока капитал найдет приложение в отраслях и направлениях нового технологического уклада.

Цена входа — вопрос времени

Контуры нового технологического уклада понятны. Он уже дает около 3% ВВП в экономике передовых стран, и продолжает расти с темпом примерно 35% в год, несмотря на глобальный кризис и депрессию. Ядро этого уклада составляет комплекс производств, основанных на нанотехнологиях, на биотехнологиях, использующих достижения генной инженерии и молекулярной биологии, и на информационно-коммуникационных технологиях, получивших новые импульсы развития на основе нанотехнологий.

Эффекты потрясают воображение, скажем, переход к новым источникам света на светодиодах дает эффективность расхода электроэнергии примерно в 80 раз с точки зрения расходов, плюс экономию капитальных издержек — служба светодиодов десятикратно больше по часам, чем обыкновенных ламп.

Прогресс в области солнечных батарей при помощи нанотехнологий позволяет снизить стоимость единицы удельной мощности генерации электроэнергии до уровня тепловых электростанций. При этом солнечный свет получается бесплатно, этот ресурс практически безграничен. То есть меняется энергетическая структура мировой экономики, и наша специализация на экспорте нефти и сырья теряет всякий смысл.

Еще есть возможность своевременно сделать ставку на технологии нового технологического уклада и оседлать нынешнюю новую волну экономического развития, чтобы на ней подняться вверх. Первые, кто становится на эту волну, получают сверхприбыли и колоссальное преимущество, и эту интеллектуальную ренту используют для наращивания конкурентных возможностей — для продвижения этих технологических траекторий.

Первые нанофабрики стоили несколько десятков миллионов долларов. Они еще не были, строго говоря, нанофабриками. Они давали возможность производить интегральные схемы с единицей разрешения примерно 500 нм. Сейчас мы в России выходим на 20 нм. И сейчас такая фабрика уже стоит, как минимум, 500 млн. долл. Еще через пять лет она будет стоить больше миллиарда, а эффективность производства вырастет в разы.

То есть цена входа на эту траекторию развития зависит от времени — чем позднее делаются попытки влиться в этот процесс, тем дороже входной билет. Поэтому с технологической точки зрения нужно делать ставку на опережающее развитие, и выбирать те технологии, те направления, где у страны есть конкурентное преимущество и заделы. По всей видимости, достаточно иметь три-пять направлений нового технологического уклада, чтобы они создали локомотив, способный вытащить экономику на новую длинную волну экономического развития.

Такие локомотивы у нас есть. Мы, например, лидируем в производстве зондовых электронных микроскопов. Эту нишу заняли наши физики и техники, без всякой поддержки государства. Это направление развития заслуживает самой широкой поддержки, ведь речь идет о сегменте, в котором формируются стандарты производства средств производства для наноиндустрии. А кто задает стандарты – задает правила игры.

Мы также имеем возможность производить весь класс светодиодной техники — от научных исследований до массового производства. В атомной промышленности много приложений нового технологического уклада, связанного с изотопами и многими другими, широко применяемыми сферами, в том числе в таких нетрадиционных для атомной промышленности вещах, как здравоохранение. Собственно здравоохранение становится самой крупной отраслью экономики и здесь тоже есть заделы, например, в сфере применения стволовых клеток.

Таким образом, экономические предложения стандартны, их набор очевиден. В новом технологическом укладе расходы на НИОКР могут достигнуть 4% ВВП, у нас сегодня — 1%. Значит, нужно увеличивать их долю в структуре расходов бюджета, также как и долю образования и здравоохранения. Сегодня они примерно троекратно меньше минимально необходимых, а в образовании и здравоохранении — в два раза меньше.

Макроэкономическая политика развития

Весь комплекс этих новых производств сегодня, к сожалению, задыхается от отсутствия денег. Долгосрочных кредитов на рынке почти нет. Венчурное финансирование развито крайне слабо. Мощность нашей кредитной системы по кредитованию инновационных проектов раз в сто меньше, чем должна была бы быть.

Проистекает это из грубейших ошибок денежно-кредитной политики. Мы, словно слаборазвитая страна Африки, привязанная к фунту или к доллару или к другой колониальной валюте, печатаем деньги только под покупку иностранной валюты и используем примитивную технологию количественного планирования денежной массы чтобы удержать инфляцию. В заданных пределах стерилизуем деньги путем их вывода из российской экономики и вкладываем их в финансовые пирамиды.

Россия бездарно потратила 2 трлн долл., которые могли бы быть направлены на нужды технологической модернизации. Половина из них утонула в зарубежных финансовых пирамидах. И отдачи мы не имеем. Так мы пропустили уникальную возможность встать на траекторию опережающего развития.

Это сейчас, после короткого периода кризиса, ЦБ поменял денежную политику. Те же самые монетаристы, которые мешали реализовать другие технологии денежного предложения (скажем, кредитование под векселя производственных предприятий, рефинансирование коммерческих банков под векселя производственных предприятий, развертывание мощных институтов развития) решили, что можно раздать два-три триллиона рублей банкам без каких-либо залогов, под символический процент, грубо нарушив свои собственные принципы.

Это говорит о том, что денежно-кредитная политика находится под мощнейшим влиянием финансовой олигархии, которая паразитирует на дорогих деньгах, которая не привыкла, не обучена и не желает вкладывать деньги в реальный сектор. Заставить их пройти процесс обучения и найти способы кредитования реального сектора при такой денежной политике невозможно.

Более того, если посмотреть проект бюджета на 2011 г., видно, что правительство опять начинает раздувать финансовую пирамиду, опять идет эмиссия ценных бумаг под 7% годовых. Тем самым задается минимальная цена кредитных ресурсов. И особые стимулы для рисков, для кредитования инноваций, для долгосрочных дешевых кредитов не возникают: если можно под 7% прокредитовать правительство, и, как говорится, не париться, так зачем рисковать?

Необходимо коренное изменение кредитно-денежной политики, и прежде всего, политики денежного предложения, перевод денежного рынка в режим рынка покупателя, а не продавца. Доступ к кредитному окну Центрального банка, доступ к рефинансированию коммерческого банка должен лежать через кредитование производственных предприятий. Прокредитовал предприятие, получил от него вексель — под этот вексель получил рефинансирование. Понятно, что это механизм сложный в исполнении, понятно, что предприятия будут иметь стимул становится со временем финансовыми институтами. Но идеальных инструментов не бывает.

Институциональный аспект

Рыночные механизмы финансирования экономики у нас завязаны на финансово-спекулятивный сектор и барьер между ним и реальным сектором сегодня непреодолимый.

Небольшие институты развития и венчурные компании не в состоянии этот разрыв преодолеть — это одна проблема. А с государственным сектором проблема еще хуже — можно рекомендовать наращивание госрасходов, но в ситуации тотальной коррупции, откатов процентов за получаемые деньги, эффективность расходования госсредств крайне низка. Это происходит потому, что в нашей системе управления отсутствует механизм конкуренции. Нет его и в частном секторе, в котором доминируют монополисты и олигархические структуры, которые «не могут» разориться. В период кризиса все крупные олигархические структуры как раз «попали» — западные кредиторы начали отзывать кредиты, и они оказались на грани банкротства. И их спасло государство. То государство, которое не давало денег на науку, на образование, на здравоохранение, отвалило 200 млрд долл. резервов, и еще 2 трлн руб. на спасение олигархического бизнеса.

Поэтому прежде, чем переходить к макроэкономическим инструментам, нужно разобраться, каковы должны быть стимулы на микроуровне, с тем, чтобы заработали механизмы реальной ответственности, реальной конкуренции. Если этого не будет — никакие инструменты макроэкономики не сработают, а технологические приоритеты не будут реализованы.

 

Сергей Глазьев

Авторизованный текст доклада «Модернизация: технологический, макроэкономический, институциональный аспекты» на пленарном заседании годовой конференции НЭА «Образование, наука и модернизация».

 

Подразделения