• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

В России не хватает обсуждения реальности

Разнообразие моделей демократии означает ее способность находить основания в очень разных странах мира. Сегодня накоплен большой оригинальный опыт в новых странах, которые занимаются построением демократии, и этот опыт нуждается и в описании, и в глубоком осмыслении, отметил президент Фонда эффективной политики Глеб Павловский, выступивший 27 октября 2010 г. с докладом «Эксперимент с демократией и её использование в России» на семинаре Евгения Ясина «Экономическая политика в условиях переходного периода»

Дефицит описания и избыток рефлексии

Самый известный российский политтехнолог видит две задачи. Одна из них — незаинтересованное описание реальности, другая — выработка возможных алгоритмов действий на основе такого анализа.

Политика — это всегда страсть, борьба интересов, подчеркнул докладчик, но очень важно, чтобы в этой борьбе одним из факторов было незаинтересованное, неангажированное описание. Для меня эта проблема самая важная, сказал Павловский, она сквозная, она меня мучит столько лет, сколько я занимаюсь политикой. Если прибегнуть к определению профессора ГУ-ВШЭ Симона Кордонского, для русской теоретической и политической традиции характерен «дефицит неакцентуированного описания». Т.е. уважение к реальности отторгается: сперва программа, сперва — позиция, и только потом извлекаемое из этой позиции описание реальности (последующее обсуждение доклада эту позицию наглядно подтвердило: почти не обсуждался доклад Павловского, зато обильно — Павловский как отрицательный политический персонаж).

«Спор двух людей в России чаще всего сваливается не в обсуждение реального положения вещей, а в обмен набором непересекающихся аргументов, поддерживающих тот или иной миф. В такой дискуссии не может родиться новое знание, — констатировал политолог. — Я называю это народнической реминисценцией, неким хвостом народничества, что само по себе составляет отдельную тему. Хвост народничества ощущается мощной фальсифицирующей струей внутренней русской политики, как в теоретическом описании реальности, так и в практическом действии, когда те или иные действия оппонентов преподносятся как заведомо неправильные, умышленно наносящие вред. И очень трудно оппозиционному политику в России не свалиться в левое или правое народничество. Оно обычно связано с описанием общества как больного организма, где есть больные классы, больные люди, больные институты, которые подлежат удалению. Соответственно, далее путь ведет или к хирургическому, или к щадящему, консервативному варианту».

В России  в целом продолжается достаточно местечковый спор между принципиальными сторонниками и противниками демократии. Он продолжается все последние 20 лет, но более в русле обсуждения догм, чем реальных процессов

По какому пути идти? Ответ на этот вопрос ищет не только Россия, но и такие сравнительно новые демократии, как, например, Израиль и Индия. У них свои и тоже очень тяжелые проблемы и свои попытки их решить — более или менее удачные. Ведь и один из отцов американской демократии Томас Джефферсон признавал, что демократия — это всегда эксперимент, она может состояться, а может и  пасть. Удача или неудача этого эксперимента зависит, в том числе, и от наличия или отсутствия рефлексии. И именно отсутствие необходимой рефлексии, то есть анализа опыта строительства  демократических институтов, опыта развития новых ценностей свободы — беспристрастного анализа собственно реальности, характерно для сегодняшнего российского эксперимента и увеличивает шансы на его неудачу, полагает Глеб Павловский.

Россия имеет еще и дополнительные проблемы — шрамы от предыдущего эксперимента. Социальная реальность, которая слишком долго была объектом эксперимента коммунистического, выработала особый иммунитет против вторжения экспериментаторов — идейный, антропологический, социальный — причем эти иммунные силы стали чуть ли не основными характеристиками социума.

Ближайший пример — радикальная реформа российской армии, которую проводит нынешний министр обороны Анатолий Сердюков. Это, собственно, единственная радикальная реформа, полагает Глеб Павловский, которая сейчас проводится в России. И эта реформа вызывает тотальное отторжение в обществе, не принимается всеми политическими силами. Причем даже со стороны тех, кто активно ратовал именно за радикальную реформу, и тех, кто может быть ее благоприобретателями.

При этом реформа критикуется без анализа сути, просто как некое болезнетворное, не должное действие, которое должно быть остановлено. А вот когда реформа будет остановлена, тогда, дескать, «мы подумаем, что делать». Такое случается и в других странах, иранская революция, к примеру, привлекла в ряды антишахской коалиции и те слои, которые были благоприобретателями при шахском режиме.

Не успевают встроиться

на семинаре Евгения Ясина "Экономическая политика в условиях переходного периода"
на семинаре Евгения Ясина "Экономическая политика в условиях переходного периода"

Рассуждающие сегодня о модернизации считают неизбежной ревизию всех принципов демократии, включая основополагающие. При этом, естественно, возникает цейтнот — акторы политического процесса никак не могут успеть подстроить свои стратегии под меняющиеся концепции. Это явление, описанное в работе Зигмунда Баумана (Zygmunt Bauman) «Текучая современность».

Субъектам политического процесса приходится включаться в поток траснформирующихся идей в качестве то ли потребителей предлагаемых стилей, то ли моделей, то ли инноваторов — это идеальный вариант, либо находиться в стороне, отставая от потока и тем самым теряя контроль за процессом.

Это одна из проблем, которые обсуждаются сегодня в Европе и США применительно к собственному обществу. То есть возникает все больше ситуаций, в которых демократической контроль теряется, замещаясь перфомансами (перфомансы могут быть медийными, могут происходить на базе некоммерческих организаций, могут носить характер акций или интернет-событий), либо авторитетными мнениями разного рода. Еще это называют иногда постдемократией — термин профессора социологии Уорикского университета (Великобритания) Колина Крауча, его книга «Постдемократия» (издательство ГУ-ВШЭ, 2010) переведена на русский, обратил внимание докладчик.

Таким образом возникает мутная среда, которая вроде как информационно открыта и освещена прессой, ток-шоу, кампаниями, вдруг вскипающими по неизвестным поводам, и вместе с тем реально не прозрачна для свободного образованного индивида, осознающего свою потребность в контроле за результатами действий власти.

Вне российских дебатов

Один из наиболее часто называемых источников дефицита демократии — международная бюрократия разного рода. Она возникает не на пустом месте, а в ответ на необходимость активно решать реальные проблемы и выстраивать для этого некие институты. Яркий недавний пример — внезапно возникшая G-20. «Это некоммерческая организация, даже меньше — это неформальная группа, неформальный коллектив. С другой стороны, этот коллектив принимает решения, которые разным способом превращаются в обязательные действия, а иногда — и в правовые решения. Является или не является G-20 субъектом права — это спорный вопрос, во всяком случае, у избирателя нет возможности повлиять на G-20. С другой стороны, а что  делать? Возникают разного типа международные власти, самые известные — это альянсы Брюссель–G-5 и Брюссель–G-8 — очень реальная власть. Она нигде, ни в одном пункте прямо не контролируется национальными избирателями членов Евросоюза. И вся эта проблематика остается вне внутренних российских дебатов», — подчеркнул докладчик.

Состоявшийся в сентябре Ярославский политический форум 2010 ставил перед собой задачу перенесения этих дебатов в Россию, чтобы выстраивать единую повестку дня дебатов о судьбах демократии в мире. А в России  в целом продолжается достаточно местечковый спор между принципиальными сторонниками и противниками демократии. Он продолжается все последние 20 лет, но более в русле обсуждения догм, чем реальных процессов, считает Глеб Павловский.

Импровизация

РФ — это тоже большая импровизация, возникшая почти по случайным причинам, полагает докладчик. Или, как говорили в прежние времена, —  в виду отсутствия других вариантов решений срочных проблем. Нынешняя политическая конструкция  возникла для сохранения минимального контроля, расчета по долгам и контроля за имеющимся  потенциалом. Как  любая большая политическая импровизация, она постепенно обрастает ресурсами, заинтересованными группами, организациями. В России, кстати, разница между организациями и институтами минимальна, а возникшая как временная (специфически российское явление), организация превращается в институт.

Лев Шейнис
Лев Шейнис

Самый яркий пример такой импровизации, ставшей судьбой — областная система Советского Союза. Она породила кучу мнимых субъектов федерации, которые почти не способны реально быть субъектами, почти ни один из этих субъектов не имеет оснований говорить, что голосование в его пределах является условно всенародным голосованием данного субъекта.

«Это советские административные монстрики, фрагментарные обломки, нашпигованные местной бюрократией, как правило, на порядок менее компетентной, — отметил докладчик, — которой в силу разных причин пришлось доедать символическую компетенцию, и не чего-нибудь — а субъекта федерации!»

В итоге этой импровизации Россия стала федерацией, ассиметричной с точки зрения реального неравенства областей и республик. Это пример того, как  импровизация, которая когда-то была успешной, стала инерцией и вызовом.

Разговоры о демократии — это всегда полезно

В течение последний 20 лет демократия стала консенсусным политическим языком, уверен Павловский. В том числе и среди номинально антидемократических групп, например, коммунистов.

Вячеслав Глазычев
Вячеслав Глазычев

Граница между либерализмом и тоталитаризмом в условиях эффективной модернизации по мнению политтехнолога размывается. Это связано с необходимостью оперативных действий в быстро меняющейся по своим характеристикам среде, с необходимостью «работать на опережение». Поэтому рефлективный либерализм на практике сливается с авторитаризмом, который рассматривается  как временный режим с целью наиболее верного внедрения демократических институтов. «На это обратил внимание не я, — уточнил докладчик. — Это мысль известного социолога, главного научного сотрудника Института Европы РАН Дмитрия Фурмана, который разбирал казусы беловежских соглашений 1991 г. и событий октября 1993 г.,  предопределившими стиль будущих режимов в России».

Но если все же строить компетентную дискуссию, в которой наш опыт будет обсуждаться на языке, принятом в современном мире, то придется переходить на язык общемировой повестки дня и обсуждать, например, такие проблемы, как дефицит демократии, подытожил докладчик.

Об обсуждении несостоявшегося

Андрей Нечаев и Дмитрий Зимин
Андрей Нечаев и Дмитрий Зимин

— Пожить бы при демократии, — вздохнул научный руководитель ГУ-ВШЭ Евгений Ясин. —  Медведев и Вы, — обратился он к Павловскому, — дали сигналы, что есть такая возможность. Чего же нам не хватает?

Вздохнул и докладчик:

— Меня вообще больше интересует свобода, чем демократия. Демократия — интересный вопрос, но это второй вопрос. Уже на рубеже 1980–1990-х гг. из демпакета выпал либерализм. Тогда собственно либеральную программу разменяли на либеральную демократию.

Леонид Васильеврдинарный профессор ГУ-ВШЭ):

— Те, кто оказался у власти, приложили много сил, чтобы изменить реальность, и преуспели.

Г.П.:

— В Москве есть все, в том числе и это. Если говорить об авангардном и поэтому опасном комплексе власти, то он естественно пользуется своим преимуществом. Система вбирания, вовлечения информации внутрь власти — односторонняя. Ни в обществе, ни в научном сообществе не было хоть какой-нибудь, хотя бы туземной системы дебатов. Закрытая политика не является изначальным умыслом мрачных людей, а результатом проведения политики и программ, исходя из признаков гегемонии — «мы лучше знаем».

Ирина Бусыгина (профессор МГИМО):

— Вы говорили, что нам необходимо начать обсуждение демократии, и в связи с этим в один ряд с Россией ставили Израиль и Индию. Но если у них демократия, со всеми проблемами, устоялась, существует, то какую демократию можем обсуждать мы? У нас есть разве что опыт демократизации, и то не очень удачный.

Г.П.:

—  Отрицательный результат эксперимента — это тоже предмет для обсуждения.

Андрей Нечаев (президент банка «Российская финансовая корпорация», министр экономики России в 1992–1993 г.):

— Приходилось часто слышать, что хорошими условиями для подготовки демократии является тоталитаризм, со ссылками на Пиночета….

Г.П.:

— Пока такого, причем убедительного, сценария «тоталитарная модель плюс либеральный рынок» для нашей страны нет. И нужно ли? Это очень затратно. Кто готов и может финансировать новый тоталитаризм? Об этом не говорят, но думают, примеривают. Режиссеры в политике всеядны. В конце 80-х в тогдашних дискуссиях среди либералов очень запросто говорили о возможности введения демократии через тоталитарные средства. Тогда это было не страшно, это было весело.

Вячеслав Глазычев (член Общественной палаты):

— Демократия меньше чем свобода, но инструментально необходима, без этого института эксперимент невозможен. А свобод в России становится все меньше.

Мнимые сущности стали сущностями. Происходит формирование энного числа властных пирамид, которые можно менять на доске без особых проблем. А реальный процесс познания современной страны сильно отстает. У нас слишком много романтиков, давайте лечиться.

Георгий Сатаров (Президент Фонда прикладных политических исследований «ИНДЕМ»):

— В фразе «демократия — это всегда эксперимент» можно заменить первое слово на что угодно: любовь — это всегда эксперимент и т.д. Двадцать лет манипулировать и экспериментировать со страной и институтами, более 100 миллионами граждан, не поздновато ли хватились?

Наталья Гетьман, фото: Никита Бензорук

Видеозапись Видеозапись семинара

4 ноября, 2010 г.