• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Интересные времена — 2

Продолжение рассказа о прошедшей в Москве Третьей международной конференции «Математическое моделирование социальной и экономической динамики». Одним из самых интересных и неоднозначных на конференции был доклад Лусинэ Бадалян и Виктора Криворотова, представивший весьма неординарный взгляд на природу нынешнего кризиса

часть первая

Исходная предпосылка этих исследователей заключается в том, что рикардианскому закону убывающий отдачи на вложенный капитал подчиняются не только отдельные производственные единицы, но и целые технологии, и даже технологические уклады. Согласно этой логике, в семидесятых годах прошлого века нынешний технологический уклад, основанный на массовом производстве, стал жертвой этого закона: капиталоемкость на единицу труда в развитых западных странах начала расти.

Нормальной реакцией на данное обстоятельство должен был стать переход на новые, более производительные технологии. Однако этого не случилось. С одной стороны — потому, что переход на более производительные технологии неизбежно приводит к высвобождению рабочей силы, то есть всплеску безработицы. С другой — никто не хотел инвестировать деньги в прорывные технологии, пока их перспективы не определились в достаточной степени.

Поэтому, по версии исследователей, развитие ситуации пошло по альтернативному пути. Во-первых, началась глобализация экономики — вынос производства из развитых стран в развивающиеся, чтобы снизить издержки производства и таким образом компенсировать падение производительности в передовых странах. Во-вторых, начался кейнсианский процесс накачки экономики дешевыми деньгами.

Логика понятна: когда падает производительность каждой отдельной транзакции, приходится увеличивать количество транзакций, а соответственно, и количество долларов. Другими словами, если для нормального функционирования экономики нужна рентабельность 5%, но получается только 0,5%, то вы должны в десять раз увеличить количество транзакций, то есть поток долларов, чтобы получить необходимую валовую прибыль.

И это действительно помогло стабилизировать ситуацию — с восьмидесятых годов рост экономики США возобновился после резкого провала в семидесятые годы. Однако этот рост шел не за счет производительности труда, а за счет глобализации и генерации денежных потоков и сопровождался целым букетом побочных эффектов. Во-первых, установился торговый дисбаланс между развитыми странами и странами — «производственными цехами», прежде всего Китаем. Во-вторых, потребляя практически неограниченные и исключительно дешевые доллары, страны-производители активно наращивали производство и предложение своей продукции, в результате чего к концу прошлого века начал ощущаться недостаток спроса. В-третьих, прекрасно осознавая, что доллар все больше становится виртуальной валютой, эти страны начали вкладывать заработанные деньги в «реальные ценности», в первую очередь — нефть и металлы, обеспечив подъем мировых цен на сырье и возникновение рыночных пузырей. Поскольку, как известно, сегментарный рост является наименее устойчивым, возникла потребность в инструментах хеджирования рисков, что вызвало бум деривативов — производных ценных бумаг, которые позволяли распределять эти риски. Все эти процессы набирали обороты, достигнув пика к весне 2008 года, когда цены на нефть достигли уровня 150 долларов за баррель, и аналитики всерьез прогнозировали 200 долларов.

Теперь, чтобы конструкция рухнула, было достаточно небольшого ветерка. Этим «ветерком» стало торможение цен на недвижимость в США (вполне возможно, что причиной этого стало как раз то снижение реальных доходов американцев, о котором говорил в своем докладе Петр Турчин). Что произошло дальше — все мы знаем. Интереснее — что будет дальше.

По мнению Лусинэ Бадалян и Виктора Криворотова, нынешняя кейнсианская политика, проводимая правительствами западных стран, способна стабилизировать ситуацию только в краткосрочной перспективе. Очень скоро экономическим игрокам придется смириться с радикальным снижением спроса и перейти к методам ценовой конкуренции. Тогда начнется период дефляции, пережить который смогут лишь те компании, которые быстрее других смогут перейти на новые технологии с принципиально иными, чем сейчас, производственными возможностями.

При этом неизбежно возникнет вопрос — что делать с сегодняшними производствами? Отвечая на него, исследователи сдержанно констатируют, что исторически «списание» старых технологических укладов сопровождалось войнами, колоссальными разрушениями и перекройкой политической иерархии.

Достаточно вспомнить Первую мировую войну, которая  в значительной степени ознаменовала переход от «эпохи угля» к «эпохе нефти» с одной стороны, и закат мирового лидерства Британской империи — с другой. Суть в том, что в военный период деньги перестают быть главным приоритетом, и тратятся практически без счета, в том числе и на перспективные технологии. Таким образом, война с одной стороны подталкивает разработку новых высокоэффективных производств, с другой — расчищает для них место в прямом смысле, в результате физического уничтожения прежних предприятий и ресурсов. «К войне обычно толкают две синхронизированные силы — утверждают авторы. — С одной стороны, к концу технологической эры запасы ее критического ресурса (в ранних цивилизациях это была плодородная земля, сегодня это нефть), очевидным образом подходят к концу. С другой стороны, попытки перейти к альтернативному ресурсу и как-то прокормиться за его счет ведут к развитию новых технологий. Однако только что родившаяся новая технология в начале по определению недостаточно эффективна. Ее доводка до коммерческих применений требует значительных затрат, причем без гарантии отдачи в сколько-нибудь разумный промежуток времени. Поэтому принципиально новые технологии часто отрабатываются в процессе войн, где получение технологического превосходства по отношению к противнику считается достаточной отдачей на любые посильные для общества затраты».

Серьезных вопросов к этой гипотезе как минимум два — экономический и политический. С экономической точки зрения не очень понятно, насколько оправдано распространение закона убывающей отдачи на такое трудно формализуемое явление, как экономический уклад. Ведь даже сами авторы используют для нынешнего технологического цикла разные определения — иногда — «нефтяная эпоха», а иногда — «эпоха массового производства».

Политический вопрос заключается в том, что «большая война» в сегодняшних условиях вряд ли  может стать стимулом для новой технологической войны, поскольку будет слишком разрушительной, ведь сценарии войны между самыми развитыми странами без применения ядерного оружия мало реальны. Так что войну как катализатор технологического прорыва придется исключить. А другого стимулятора  гипотеза Бадалян-Криворотова просто не предусматривает. Это впрочем, отнюдь не повод для оптимизма, а дополнительное свидетельство того, что мир, похоже, вступает в период нулевого роста. К чему современная экономика не готова и в принципе не приспособлена.

Максим Рубченко, редактор отдела экономики журнала «Эксперт»

10 июля, 2010 г.