• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Внешность имеет значение

Как ваше тело, одежда и аксессуары выдают ваш социальный статус?

Джозеф Кристиан Лейендекер / Wikimedia Commons

В Издательском доме НИУ ВШЭ вышла книга специалиста по истории культуры и литературы Пола Фассела «Класс: путеводитель по статусной системе Америки». IQ публикует фрагмент, в котором рассказывается, как можно определить социальный класс человека по его внешнему облику и одежде — от её цвета и материала до мелких, на первый взгляд незначительных, деталей.

Каким образом, при известной наблюдательности, вы, как правило, способны моментально определить, к какому классу принадлежит человек? На какие кастовые признаки вы обращаете внимание?

Привлекательная внешность, конечно, встречается во всех классах относительно равномерно, но зачастую всё-таки становится отличительной чертой высшего класса. Причина — в благоразумном естественном отборе, как отмечает Джилли Купер: если представитель высшего класса и вступает в брак с кем-то из более низших слоев, как правило, это будет писаный красавец или красавица. Она делает вывод: «В целом, привлекательные люди, вступая в брак, часто повышают свой статус, а неуверенные в себе и внешне отталкивающие — понижают». 

Важный классовый индикатор — улыбка, а точнее, её умеренность. На улице вы без труда заметите, что дамы пролетарских слоев улыбаются и чаще, и шире, чем их товарки из средних и высших слоёв.

Во-первых, им нравится хвастаться своими прелестными зубными протезами, а во-вторых, они живут в культуре, где принято желать «хорошего дня!», и стараются большую часть времени профилактически излучать оптимизм. Кстати, о протезах: недавно мне довелось стать свидетелем удивительного представления — один работяга ухитрился приспустить протез с верхних зубов и почти на дюйм вытолкнуть языком желто-розовую конструкцию изо рта прямо на глазах у публики. Захотелось ему внезапно её «проветрить». Невозможно представить, чтобы что-то подобное проделал представитель среднего или высше-среднего класса; а вот кто-то из высшего класса — запросто, ведь общественное мнение высшему классу до лампочки.

Ещё более верный признак класса — рост человека, особенно в Англии; здесь редко встретишь низкорослых и коренастых благородных дам и джентльменов. Независимо от роста, заметно выступающая задница выдаст низкое происхождение, так же как и очень короткая шея. Отсутствие шеи особенно примечательно у Лоренса Велка или музыкантов в жанре «кантри-энд-вестерн», таких как Джонни Кэш и др. Если вы скептически относитесь к идее увязать внешность с признаками, говорящими о классовой принадлежности человека, попробуйте мысленно поставить в пары известных личностей: пусть это будут Рой Экафф и Аверелл Гарриманф, мэр Чикаго Ричард Дейли и президент Джордж Буш. Или, раз уж на то пошло, Минни Перл и Джеки Онассис.

Поскольку 62 процента американцев страдают лишним весом, самый простой и дешевый способ выделиться — быть стройным. Этой цели, как правило, придерживаются все четыре высших слоя, хотя среднему классу труднее других: из-за преимущественно сидячей работы приходится скрепя сердце оторвать себя от картошки фри. Нищие и представители незримого низшего класса обычно тоже не могут похвастаться пышными формами, однако редко это результат их осознанного выбора. А вот три слоя пролетариата полнеют без зазрения совести: во-первых, благодаря фастфуду и пиву, а во-вторых — страх соскользнуть со своей ступеньки ведет к нервному перееданию, особенно среди высшего слоя пролетариев. В целом пролетарии могут обосновать потребление жиров — дескать, это свидетельство стабильной зарплаты и возможности часто питаться вне дома; если мы верим, что они подчиняются гипнозу телевизионной рекламы Макдональдса, то они вполне охотно выбираются «позавтракать где-нибудь».

В недавнем выпуске одного журнала опубликована реклама книги с рецептами различных диет — задуманной как попытка разбить ошибочные убеждения пролетариев о весе; с довольно неуклюжей прямолинейностью книга заявляет: «всё это чушь». Среди вульгарных заблуждений упоминается и такое: «Лишний вес одинаково распределен по всем социальным классам». В рекламе далее разъясняется:

Ваш вес — вот настоящая реклама вашего социального положения. Сто лет назад корпулентность считалась свидетельством успеха. Сегодня это не так. Сегодня это ярлык низшей прослойки среднего класса — ожирение встречается здесь в четыре раза чаще, чем в высше-среднем и среднем классах.

И не только в четыре раза чаще. Но ещё и в четыре раза заметнее, поскольку хвастаться лишним весом — безусловно, признак принадлежности к пролетариату, словно похваляющийся намерен нанести максимальную эстетическую травму высшим классам и тем самым в каком-то смысле расквитаться с ними. Джонатан Рабан, наблюдая за гостями ярмарки в Миннесоте, имел удовольствие созерцать спектакль, заставляющий предположить, что лишний вес — это выверенная, алчно преследуемая, осознанная цель:

Эти фермерские семьи... они же потомки голодных иммигрантов из Германии и Скандинавии. ...Поколение за поколением их семьи ели и ели, постепенно превращаясь в американцев. И теперь у них у всех одинаковая фигура: широкий низ, животик Будды, некоторая бесшейная смычка между индюшачьим двойным подбородком и кашалотоподобным торсом. Женщины насилу втиснулись в розовые эластичные брючные костюмы; мужчины выпирают из всех швов, пуговицы на их клетчатых рубашках и синтетических брюках вот-вот отлетят с треском.

А чтобы их наверняка заметили, продолжает Рабан, многие мужчины носят кепки, намереваясь убедить нас — вопреки вековой мудрости, — что «счастье — это внуки». Рабана настолько поразило распространение ожирения по территории США, что он предложил даже нарисовать карту ожирения — на ней будет ясно видно: самые полные граждане концентрируются в областях, где иммиграция самая молодая и «воспоминания предков о голоде — самые свежие». И наоборот, «штаты... чьё население сложилось большей частью до 1776 года, покажут меньше жителей, страдающих ожирением. Обхват талии в среднем будет увеличиваться с востока на запад и с юга на север. Жировая столица США разместится где-то в треугольнике Миннесота — Айова — Дакота».

Нет нужды заново проходить весь путь вслед за Рабаном, чтобы понять: элиту этой страны отличает определённый внешний вид. К примеру, женщина должна быть стройна, а её прическа — напоминать о моде 18–20-летней давности. (Самые стильные женщины всю жизнь причесывают волосы на тот же манер, что привыкли в студенческие времена.) Они носят превосходно сидящие платья и дорогие, но всегда внешне сдержанные туфли и сумочки, очень мало драгоценностей. Они носят шейные платки — и это вернейший признак класса, ибо вещь это совершенно бесполезная, служащая исключительно для обозначения классовой принадлежности. 

Мужчины тоже должны быть стройны. Никаких драгоценностей. Никаких портсигаров. Волосы средней длины, ни в коем случае не обесцвечивать и не окрашивать — это допустимо только в среднем классе и высшем слое пролетариев, что подтверждает пример президента Рейгана. И уж точно никаких париков и шиньонов — это удел пролетариев. (Пролетарии высшего и среднего слоя называют их париком или покрывальцем; а вот сказать про них «нашлепка» могут только пролетарии низшего слоя.)

Элитная внешность — и женщин, и мужчин — достигается путем отрицания: отрицания сиюминутной массовой моды, отрицания вычурного, отрицания избыточного. Отсюда — и отрицание элитой лишнего жира.

Майкл Корда в книге «Успех!» объясняет это кратко: «Стройность вознаграждается».

Впрочем, отрицание элитой чрезмерности ни в коем случае не означает «минималистского» выбора в одежде. Скорее, речь идет об обязательном «наслоении» (layering). Как отмечает Элисон Лури в книге «Язык одежды», «обычно принцип таков: чем больше на человеке одежды, тем выше его статус». И далее уточняет: «Недавняя мода на манеру одеваться “слоями”, возможно, связана, как иногда утверждают, с сохранением дефицитной энергии; однако это также изящный способ продемонстрировать обширный гардероб».

Женщина из высше-среднего класса почти наверняка будет появляться на публике в юбке из серой шерсти, «шотландки» или ткани цвета хаки; темно-синем кардигане, возможно, с узором «косы»; белой блузке с круглым воротничком а-ля Питер Пэн; узких брючках с туфлями на плоской подошве; и волосами, перехваченными крупной заколкой. Ближе к зиме она наденет голубой блейзер или, для деловых выходов, серый шерстяной костюм. Но общая цветовая гамма будет тяготеть к настоящему морскому синему. Конечно, будет много слоев и тенденция выглядеть сдержанно. 

Обязательным аксессуаром станет футляр для очков, украшенный домашней вышивкой (и это важное классовое отличие: ручная вышивка означает часы безмятежного досуга — пролетарии не могут себе такого позволить). Если женщина много вяжет для семьи и друзей, с большой вероятностью она принадлежит к высше-среднему классу. Если, довязав свитер, она вышивает крошечный ярлычок со словами: «Ручная работа. Гертруда Уиллис», то она принадлежит к среднему классу. Если же на ярлычке будет сказано «Создано Гертрудой Уиллис», то она представляет высший слой пролетариата.

Главный цвет высше-среднего класса — морской тёмно-синий; аналогичным цветом пролетариев можно считать сочно-бордовый, и его регулярно поносит Барбара Блайес, советник по гардеробу Департамента труда и торговли, а также ЦРУ и Управления по контролю за пищевыми продуктами и лекарствами. Ей платят 400 долларов в день за то, чтобы она выкорчёвывала пролетарские гардеробные привычки в правительственных департаментах. 

Она изо всех сил старается, чтобы женщины, насколько это возможно, выглядели как мужчины, в темно-синих или серых строгих классических, но дамских костюмах. Никаких брючных костюмов, тем более бордовых, тем более из бордового полиэстера, — это просто вопиющее падение, классический пролетарский наряд. И ещё один любимый «прикид» пролетарских дам: если полные обожают накладывать себя ложками в тугие костюмы, то стройные обожают сочетание «дизайнерские джинсы плюс “шпильки”». Те, кто только недавно перебрался в пригороды и ещё не усвоил преппи-стиль высше-среднего класса, частенько выдают себя таким образом.

Бордовый костюм из полиэстера нарушает сразу два принципа, определяющих построение гардероба высших классов: принцип цвета и принцип использования натуральных материалов. Бог с ним, с морским тёмно-синим, цвета высших классов должны быть приглушенными, пастельными (и чем выше класс, тем бледнее цвет), а материалы должны в прошлом хоть в какой-то степени быть продуктом жизнедеятельности живой природы (и чем выше класс, тем больше эта степень). 

Данное означает шерсть, кожу, шёлк, хлопок и мех. Точка. Все синтетическое волокно — признак пролетариата: отчасти потому, что оно дешевле натуральных тканей, отчасти — потому что его нельзя выдать за старомодное, и отчасти — потому что они все одинаковые, а значит скучные — в акриловом свитере у вас нет шансов нащупать в пряже кусочек соломинки или овечьих экскрементов. 

Веблен пришел к этой же мысли в 1899 году, когда писал о массовых товарах в целом: «Повседневные товары, рожденные конвейером, часто вызывают восхищение; простой, не слишком изысканного воспитания народ радуется именно их избыточному совершенству и не слишком задумывается о тонкостях элегантного потребления». (Принцип использования материалов органического происхождения справедлив и для кухонной обстановки и утвари: дерево означает более высокий класс, чем кухни «Формика», а льняная скатерть — классом «выше» клеенки.) 

Для поддержания статуса истинного высше-среднего класса полный отказ от искусственных волокон настолько важен, что глаз элиты, как обещает «The Official Preppy Handbook» («Официальный справочник по стилю преппи»), приучается выявлять даже малую толику полиэстера — этой прискорбной отметины среднего класса — в рубашке «оксфорд». Эта же бесценная книга безудержно восхваляет юную Кэролайн Кеннеди — «в технических моментах соблюдающую стиль преппи строже самой мамушки» — ибо «за четыре года, проведённых ею в Гарварде, ни единая искусственная прядка не осмелилась коснуться её тела». 

Странным образом очень американским, очень характерным для конца XX века — иными словами, очень пролетарским — кажется то, что в магазинах нам предлагают банные полотенца (а единственная их задача — впитывать влагу, впитывать её хлопковыми волокнами, то есть единственными волокнами в их составе, специально для того предназначенными!), в ткань которых изощренно, вопреки здравому смыслу, подмешано 12 процентов синтетического лавсана, затрудняющего впитывание влаги.

Но никто не решается высказать эти крамольные мысли вслух, рискуя получить нагоняй от мистера Фишера А. Раймса, директора по общественным связям Ассоциации производителей искусственных волокон, штаб-квартира которой расположена в Вашингтоне и которая настолько влиятельна, что может убедить армию и флот добавить максимум искусственных волокон не только в полотенца, но заодно и в мочалки и тряпки для пола. Мистер Раймс всякий раз решительно пресекает клеветнические измышления — вот, например, давеча направил в «The New York Times» письмо в защиту полиэстера, опровергая суровую критику эксперта в области моды, выступившего на страницах газеты ранее. «Полиэстер, — пишет он, — выпускается во множестве вариантов, включая и самые роскошные. Это самый распространенный сегодня материал в индустрии моды». (И именно это-то с ним и не так, если, конечно, смотреть на проблему с точки зрения классового анализа.)

Итак, один признак, позволяющий предположить близость человека к пролетарским слоям, — это цвет одежды и наличие полиэстера в её составе. Ещё один признак — надписи на одежде, её «прочитываемость» (legibility). Элисон Лури предложила полезный термин «говорящая одежда» (legible clothing) для обозначения футболок и бейсболок с различными надписями — которые, по замыслу тех, кто их носит, должны прочитываться и вызывать восхищение.

Надпись может быть простой — как Budweiser или Heineken’s, а может быть сложной или, нередко, двусмысленной — как на молодёжной женской футболке: «Лучшее — внутри». Когда пролетарии собираются вместе, желая отдохнуть и повеселиться, редко они выбирают для того одежду без начертанных на ней слов. По мере перехода к более высоким социальным слоям и активации принципа сдержанности слова постепенно исчезают и к среднему и высше-среднему классам заменяются неброскими логотипами — как, например, крокодильчик фирмы Lacoste. 

Шагая вверх по социальной лестнице, вы постепенно будете оставлять позади явные обозначения торговых марок, и когда вокруг их не останется вовсе, не сомневайтесь: вы ступили на территорию высшего класса. Причина та же: как футболка с надписью «Кока-кола — это вещь!» выдает пролетарскую натуру её обладателя, так и галстук с ярлыком Countess Mara — вульгарен и допустим только в среднем классе.

Пролетарии ощущают психологическую потребность носить одежду с говорящими надписями, и причины этой потребности скорее трогательны, а вовсе не смешны. Надевая что-нибудь с надписью «Sports illustrated», или «Gatorade», или «Lester Lanin», работяга ассоциирует себя с компанией, предприятием, проектом, который признан успешным, и через надпись на одежде частичка этого успеха приподнимает и того, кто в неё облачен. Именно поэтому каждый год, в мае, на автодроме вы видите взрослых мужиков, горделиво разгуливающих в дурацких кепках с надписями «Goodyear» или «Valvoline».

Чётко выписанное название фирмы обладает сегодня поистине тотемической властью прочерчивать различительные линии между теми, кто выбирает говорящую одежду. Натягивая говорящие шмотки, человек растворяет свою частную идентичность в чужом коммерческом успехе, утверждая свою значимость словно с чистого листа и, пусть на какое-то время, становясь кем-то

За 27 долларов вы можете оформить доставку в почтовое отделение города Холидей, штат Флорида, и получить сине-бело-рыжую нейлоновую куртку с большой надписью спереди: «Union 76». Есть женские и детские размеры. Самое оно для пикника. И такая потребность есть отнюдь не только у пролетариев. Посмотрите на футболки или холщовые хозяйственно-универсальные сумки с отпечатанной на них эмблемкой «Нью-Йоркского книжного обозрения» — оно ведь недвусмысленно говорит: «Я читаю сложные книги»; или же с портретами Моцарта, Гайдна или Бетховена — которые сигнализируют: «Я — человек культурный». Позолоченные пуговицы с логотипом университета на блейзере, столь дорогие среднему классу, точно так же помечают своего владельца громкими брендами — скажем, Университет Индианы или Университет штата Луизиана.

Если человек носит одежду совсем уж новую или совсем уж безупречно вычищенную и выглаженную, это тоже позволяет предположить, что его социальные обстоятельства не вполне устойчивы.

Представители высшего и высше-среднего классов любят щеголять в одежде поношенной, словно хвастаясь тем, сколько традиционных условностей, обычно ассоциируемых с достоинством, они спокойно могут отбросить, — то же объясняет и их тягу надевать мокасины на босу ногу, безмятежно пренебрегая носками.

Дуглас Сазерленд в книге «Английские джентльмены» точно описывает принцип выбора поношенной одежды. «Джентльмены, — пишет он, — могут носить свои костюмы, пока нити не начнут просвечивать, однако делают они это с изрядным пижонством, и самому невзыскательному наблюдателю при этом ясно, что костюм в свое время был пошит весьма и весьма хорошим портным». И напротив, средний класс и пролетарии придают большое значение новой одежде — с максимальным содержанием полиэстера, конечно же. 

А вот вопрос чистоты одежды с точки зрения классового анализа, пожалуй, не так прост, как это представляется Элисон Лури. Она полагает, что чистота есть «признак статуса, ибо поддержание чистоты и аккуратности требует времени и денег». Однако усилия, какие человек прилагает к тому, чтобы предстать перед публикой безупречно чистым и аккуратным, заставляют предположить, что он опасается поскользнуться на статусной лестнице и чрезвычайно озабочен тем, что о нём будут думать — и то и другое, как мы помним, свидетельствует о невысоком социальном положении. 

Безупречный воротничок сорочки, идеально завязанный галстук, одержимость услугами химчистки — всё это удел никчемного обывателя. Или же — двуличного ханжи, желающего казаться лучше, чем он есть. Хороший пример — злоупотребление галстуком-бабочкой. Аккуратно завязанная, расположенная точно по центру, ни на градус не отклоняющаяся от горизонтальной оси бабочка говорит: она красуется на сорочке среднего класса. Если же бабочка надета слегка набекрень, словно рукой небрежной или неопытной, — то это сорочка высше-среднего класса или даже, если видна рука совсем уж бесхитростно неумелая, — высшего. 

Но самое страшное — выглядеть аккуратно подтянутым, когда ожидается мешковатая небрежность, или быть чистым, когда требуется предстать по уши в грязи. Аналогию тут можно провести с автомобилем: если он натёрт и отполирован до блеска, почти наверняка можно сказать, что он принадлежит пролетарию. Представители более высоких классов могут себе позволить разъезжать на замызганных автомобилях. Точно так же, шагая по улице, высшие классы затолкают свои деловые бумаги в хлипкие, обтрёпанные, покрытые застарелыми пятнами папки красновато-коричневого картона, но никак не в нарядные кейсы, обильно украшенные кожаными и медными вставками, выдающими унылую стигму среднего класса.

Описанный принцип «избегать чрезмерной аккуратности» критически важен в мужской одежде. Излишняя тщательность означает принадлежность к низшим слоям — к среднему классу или пролетариям. «Мой дорогой мальчик, ты почти слишком хорошо одет, чтобы выглядеть джентльменом», — пишет Нил Маквуд, автор книги «Пэры и баронеты дома и на людях», обращаясь от лица воображаемого члена высшего класса к среднему классу и рисуя представителя последнего не джентльменом, а модной моделью, манекеном или актером». «А ныне знаменитый голливудский актер, — докладывает Вэнс Паккард, — садясь, всё ещё выказывает свое простецкое ...происхождение, всякий раз поддергивая кверху брючины, дабы избежать морщин». Говорят, король Георг IV так отозвался о Роберте Пиле: «Нет, он не джентльмен — он расправляет фалды, когда садится!».

Различие между высшими и низшими слоями отчасти является следствием привычки высших слоев носить костюмы или, как минимум, жакеты. Как отмечает Лури, «костюм не только льстив по отношению к праздным, но и искажает пропорции тружеников». (А также мускулистых атлетов: Арнольд Шварценеггер выглядит в костюме особенно комично.) По этой причине костюм, и особенно «тёмный костюм», в XIX веке выступал главнейшим оружием в войне буржуазии против пролетариата. «Триумф... костюма, — пишет Лури, — означает, что “синие воротнички” в своей лучшей одежде в любой формальной ситуации конфронтации выглядят самым глупым образом на фоне тех, кто социально выше их». Вспоминается кузнец Джо Гарджери в диккенсовских «Больших надеждах»: для торжественного выхода в город он облачился в воскресный костюм, но выглядит жалко, тогда как сопровождающий его Пип ощущает себя в своей одежде комфортно и уверенно.

«Это странно невыгодное соотношение, — продолжает Лури, — можно увидеть и сегодня в случаях конфронтации профсоюза и администрации, в офисах банков и кредитных бюро и вообще в любых случаях, когда представителю рабочего класса приходится посетить государственное учреждение». Это иллюстрация к общему принципу об использовании одежды как инструмента передачи классовых сигналов, сформулированному Джоном Моллоем: при встрече двух мужчин, пишет он, «одежда одного сообщает другому: я важнее тебя, будь любезен выказать мне уважение»; или же «мы с тобой равны, и я рассчитываю на подобающее отношение»; или «ты мне не ровня, не рассчитывай, что я буду обращаться с тобой как с равным». 

Поэтому, отмечает Моллой, пролетарии, желающие подняться по социальной лестнице, должны быть чрезвычайно внимательны к «северо-восточному дресс-коду», и буклеты Brooks Brothers и J. Press им в помощь: «Деловой костюм должен быть прост; никаких необычных или лишних пуговиц; никаких строчек необычных расцветок; никаких отворотов на нагрудном кармане; никаких декоративных заплаток на рукавах; никаких кулисок и хлястиков сзади на пиджаках; никаких кожаных декоративных вставок; никаких ковбойских кокеток. Никогда».

Главным образом это вопрос привычки и практики, утверждает Миллс во «Властвующей элите» (1956): не важно, где ты живешь, настаивает он, «любой человек, если у него есть деньги и желание, способен приучиться чувствовать себя неуютно во всем, кроме костюмов от Brooks Brothers». И я бы добавил, способен научиться воздерживаться от одежды с блестящими (характерными для среднего класса) элементами — в отличие от матовых (признак высше-среднего класса). 

Средний класс допускает ошибку, выбирая одежду слишком гладкую, чуть поблескивающую даже до начала носки. Высше-средний класс, напротив, тяготеет к тканям мягким, шерстяным, с выраженной текстурой, с узелками букле. В конце концов это различие подразумевает завуалированное различие между городом и деревней , между трудом и праздностью, и в этом противопоставлении деревня означает вовсе не молочные фермы и плохие школы, а поместья и верховую езду. Отсюда — популярность в высше-среднем классе (реальном и потенциальном — например, среди профессуры университетов Лиги Плюща) твидовых пиджаков. Они отсылают к досугу на лоне природы — а вовсе не к рабству наемного труда в городе.

Твидовый пиджак — непременный атрибут в любимой высше-средним классом игре слоями. Мужчина сигнализирует о своей принадлежности к высшим слоям, если на улицу он выходит в твидовом пиджаке, жилетке или свитере (а то и двух), рубашке, галстуке, длинном шерстяном шарфе и пальто или плаще. Можно провести аналогию с домом высшего класса, в котором много комнат для разных целей.

Надевать одну рубашку поверх другой — скажем, рубашку «оксфорд» на пуговицах поверх водолазки — привычка высше-среднего класса, причем рубашка снизу тоже может быть классической (лучше однотонной) с собственным полноценным воротником (мне встречались такие наряды в теплую погоду на Мэдисон-авеню в районе восьмидесятых улиц). Поскольку свитер практически незаменим при игре слоями, важно знать, что самый-самый классический вариант — это шетландский пуловер с круглым вырезом под горлышко, в классических «шотландских» цветах — вереска и т.п., особенно когда поверх чуть выглядывает «оксфордская» сорочка (разумеется, без добавления искусственных волокон), — без галстука. Добавьте к этому дорогой твидовый пиджак без подкладных плечиков — и никто не подумает, что вы можете быть ниже высше-среднего класса.

Значит, нетрудно предположить, что свитер с V-образной горловиной, придуманной специально, чтобы вы наверняка могли продемонстрировать свой галстук, — атрибут среднего класса или даже высших слоев пролетариата. Ну и наконец: трудно поверить, что порой люди заправляют пуловеры в брюки, но, говорят, такое бывает. Если вы и впрямь наблюдаете такую привычку, это признак очень низкого социального происхождения.

Ну а если знаток в области мужской одежды хочет на самом деле научиться учитывать классовые тонкости, то лучший способ — приглядеться к костюмам сменяющих друг друга президентов. Общий принцип таков: пиджак с двумя пуговицами более «пролетарист», нежели модель на трех пуговицах, какую носит элита восточного побережья. Большинство президентов до вступления в должность носили вариант с двумя пуговицами, а после того как они взяли на себя ответственность за «страны свободного мира», они чувствуют, что должны измениться и сами — и переодеваются в костюмы на трёх пуговицах, стараясь походить на председателя правления Чейз Манхэттен банка. 

Иногда классовую стигму выдает «зазор воротника» — по этой промашке можно наверняка узнать пролетария. Мы ясно видим, как воротник его пиджака отстоит от воротника его рубашки и топорщится назад и кверху на добрый дюйм — впечатление, будто человек раскололся на части. Этот кастовый отпечаток не имеет какого-то специфического реакционного политического подтекста, что подтверждает и фотография Ричарда Хоггарда, британского радикального критика и сторонника партии лейбористов, на которой он рекламирует свою новую книгу: воротник пиджака сзади отстает минимум на дюйм, и, значит, зазор воротника проявляется как у левого, так и у правого плеча. И выдает он натуру не столько подвижника, сколько марионетки. 

То же — и с тем беднягой на телевидении, которого на днях интервьюировал Уильям Ф. Бакли. Он родом из Техаса и хотел высказаться по поводу учебников — насколько те помогают бороться, наряду с прочими грехами, с «промбискотетом». (Бакли старался как можно деликатнее поправлять произношение на «промискуитет», чтобы публика смогла понять, о чем же говорит бедолага.) Но даже если бы техасец, крепко уверенный в силе своих аргументов, не повторял это слово раз за разом пролетарски неправильно, степень его восприимчивости и чуткости выдал бы его пиджак, отстававший от воротника рубашки на целых два дюйма

Воротник же самого Бакли — чего он только не делал: крутился, кивал, мотал головой, — конечно, плотно прилегал и к шее, и к плечам. А вот теперь я отмету все обвинения, будто я превозношу богатых и не люблю бедных. Различие, о котором я тут толкую, — вовсе не об индивидуальном пошиве для избранных счастливцев против одежды из универмага для всех прочих — можно найти прекрасно сидящий костюм и готовым на вешалке, на худой конец, можно попросить портного подогнать его по фигуре. Различие — в том, чтобы считывать это как классовый сигнал или вовсе о нём не догадываться. Вы должны знать (и здесь мы повторяем слова Дугласа Сазерленда из «Английских джентльменов»): пожалуй, самым важным критерием, определяющим, стоит ли вообще надевать костюм, является как раз вот это — «чтобы он хорошо сидел на плечах».

Помимо отстающего воротника «как у Хейга» или «марионетки», есть ещё две приметы, выдающие принадлежность к не самому высокому социальному слою. Обычно они бросаются в глаза, стоит мужчине снять пиджак — по этим признакам сразу можно сказать: это средний класс или высший слой пролетариата. Во-первых, это накладка для авторучек, а во-вторых — любые предметы, висящие на поясном ремне. 

Накладка для авторучек — это такой маленький накладной кармашек, часто с какой-нибудь рекламой на внешнем клапане, который крепят к нагрудному карману рубашки, чтобы ручки и карандаши на пачкали акриловую ткань. Эта накладка называется «защита для кармана». В одном каталоге, рассылаемом по почте и адресованном высшим слоям пролетариата, говорится, что накладку можно сделать уникальной, поместив на ней монограмму из трех инициалов. Такие накладки пользуются успехом у людей, которым требуется изображать эффективность (менеджер торгового зала в супермаркете) или создавать впечатление, будто их потребность в авторучке почти постоянна (как у мобильных страховых агентов).

Предметы, прикрепленные к поясному ремню (как правило, из настоящей или искусственной кожи) — ещё один знак, безошибочно выдающий принадлежность к среднему классу или пролетариату. Предметы могут варьироваться от счётной линейки (у слоев повыше) до футляров для солнечных очков или держателей для пачки сигарет «с тиснением ручной работы в стиле “вестерн”» (последние в каком-нибудь каталоге могут быть описаны так: «Кобура для солнечных очков и авторучки: элитная воловья кожа, персональный тюнинг с вашими инициалами!»). 

Само название «кобура» подразумевает мачо-окраску всех этих болтающихся на ремне удобных приспособлений. Их пролетарское звучание выдает социальное происхождение и тайных гомосексуалов, которые сообщают о своих «сексуальных предпочтениях», подвешивая на ремне ключи и покачивая ими слева направо, вперёд-назад. Одна из причин, почему инженеру может быть трудно войти в высше-средний класс, связана с тем, что ещё в колледже он привык постоянно цеплять что-то к ремню — если не счётные линейки и калькуляторы, то самые ходовые инструменты, образцы геологических пород и т.д.

Представьте себе мужчину в летнем костюме, соответствующем выполняемой им работе. На нём белая рубашка с коротким рукавом (в составе главным образом полиэстер) и накладным защитным кармашком, галстук, тёмные брюки. Это клерк в магазине скобяных товаров, он принадлежит к среднему классу или высшему слою пролетариата. Теперь внимание: чтобы превратить его в «инженера», достаточно добавить на пояс пару полезных «висюлек» и нахлобучить на макушку белую каску. В этом и корень социально-классовых терзаний инженеров, которые никак не могут определиться со своим местом — «с кем я? с шефом или с рабочими? с руководством или исполнителями? в мире ручного труда или в мире труда умственного?». 

По большому счёту, всё, что болтается на поясе, даже если оно и не висит вниз откровенно позорным образом, выдает принадлежность к высшему слою пролетариата.

Например, солнечные очки в футляре из искусственной кожи. Чем вешать их на ремень, уж лучше зацепить их дужкой за верхнюю петлю на рубашке — так делают люди среднего класса, но уж во всяком случае, не пролетарии.

Итак, накладные защитные кармашки и болтающийся на ремне арсенал полезных вещей мгновенно выдают связь с пролетариатом. Но есть и другие почти столь же ясные сигналы. Когда вы надеваете рубашку без галстука со свитером или пиджаком, что вы делаете с воротником рубашки? Не вытаскивать его вовсе, оставить целиком закрытым свитером или пиджаком — сигнал, говорящий о принадлежности к высшему или, быть может, отчасти высше-среднему классу, поскольку получившийся эффект наводит на мысль о «небрежности», а не «аккуратности».

Если же воротник рубашки лежит поверх воротника пиджака, а вы при этом не член кнессета Израиля и не преподаете в Еврейском университете Иерусалима, — то это верный признак, что вы принадлежите к среднему классу или пролетариату. Ну а всё, что вам на самом деле следует знать об этой практике — это что президент выбирает именно такой вариант (воротник рубашки поверх пиджака), надевая костюм для верховой езды или другое спортивное облачение.

Несомненно, рубашки относятся к одним из самых чутких к классовым сигналам предметам гардероба и открывают просто бессчетные возможности оступиться. Наденьте «белое на белом» — и вы запросто соскользнёте в средний класс или высший слой пролетариата; а если наденете жилетку на рубашку с коротким рукавом или — как Эд Нортон в «Медовом месячнике» — поверх футболки, то уж прямиком в средний или низший пролетариат. Порой можно увидеть подтяжки поверх футболки или сандалии с носками. В Англии это особенно выражено, однако заметно и в англофильских частях США: подобная манера одеваться позволяет угадать в вас принадлежащего к среднему классу школьного учителя математики или химии, но праздничный наряд выдает ваши тайные мечты о понижении до высшего слоя пролетариата.

Украшения тоже способны в один миг спустить вас по социальной лестнице. Например, эмалированный флажок США, который прикалывают на лацкан пиджака безумные и циничные политики, работающие с отсталыми районами. А когда их жены надевают в качестве украшения такие же флажки, только выложенные «стразиками», эффект получается ещё более сногсшибательный — назовём его глубоко пролетарским. 

В отношении наручных часов общее правило таково: чем более «научны», технологичны и «космичны» ваши часы, тем ниже ваш социальный слой. То же касается и объема информации, какую способны сообщить часы — например, местное время в Куала-Лумпуре, количество дней, уже прошедших в текущем году, или знак зодиака, в котором мы пребываем. В высшем классе некоторые приверженцы легендарных часов Tank от Cartier на чёрном ремешке из кожи ящерицы уверяют, что, в общем-то, и большую стрелку следует считать компромиссом, потенциально занижающим класс часов, ибо она подразумевает, что её владельцу может потребоваться изрядная точность, будто его профессия связана с фиксированием времени отправления и прибытия автобусов. 

Другая модель часов, какую любит высший класс, — самый дешёвый и простой Timex, на разноцветных ремешках из плотной тесьмы-саржи, которые часто меняются: на официальных церемониях чёрные смотрятся забавно. Одно из пролетарских заблуждений — считать признаком высокого класса запонки, особенно вроде тех, что были в коллекции Билли Пилигрима, оптометриста в «Бойне номер пять» Курта Воннегута, — «из старинных римских монет; ...в виде колесиков рулетки, которые и в самом деле крутились; а в другой паре на одной запонке был настоящий термометр, а на другой — настоящий компас». То же впечатление производят и запонки, которыми Мейер Вулфшим в «Великом Гэтсби» с такой готовностью хвастался: «настоящие человеческие зубы... отборные экземпляры».

Ещё один важный признак социального расслоения — цвет непромокаемого плаща. В результате глубокого и в самом деле впечатляющего исследования Джон Моллой обнаружил, что в расцветке плащей бежевый далеко опережает чёрный, оливковый или тёмно-синий. Чёрный плащ почти наверняка оказывается приметой пролетариата. Так что Моллой подбивает своих читателей из пролетарских слоев, желающих придать себе лоск высше-среднего класса, как можно скорее приобрести себе бежевый плащ. Скрытая логика тут, по всей видимости, та же: бежевый подразумевает более выраженную беззаботность по поводу возможных пятен — выражение «какие ещё к черту пятна?», которое трудно представить на лице благоразумного обладателя чёрного плаща. А теперь вас нисколечко не удивит, что в «Я люблю Люси» Рики Рикардо носит чёрный плащ.

То же настроение «да идите вы к черту», выдающее высше-средний класс, особенно проживающий в пригородах, заметно в спортивных брюках или брюках для отдыха. Распространённый вариант — белые парусиновые штаны, расшитые малюсенькими зелёненькими лягушечками. Вариация на тему: светло-зелёные штаны с вышитыми темно-синими китами. Или сигнальными флажками. Или буйками. Или лобстерами. Или ещё чем-нибудь ненавязчиво-морским, намекающим, что носитель штанов вот только на пару шагов отошёл от своей внушительных размеров яхты. Этим же объясняется и классовая полезность топсайдеров — тех самых башмаков вроде мокасин на белой подошве, которые «не скользят на мокрой палубе». То же касается и штормовок с кучей завязочек и шнурочков. Ну и впридачу вам потребуется длинная тонкая шея. 

Каталог яхтенных товаров «Chris-Craft» можно заказать по почте, он подскажет, на какой образ ориентироваться; однако представителям слоев, расположенных существенно ниже высше-среднего, следует быть осторожными: едва ли им удастся правдоподобно скопировать образ вальяжного яхтсмена. Многое тут зависит от особой привычной небрежности в манере держаться, от легкой, естественной на ветру разлохмаченности, достигаемой тончайшим расчетом. Словом, сыграть всё это практически невозможно, да и к тому же вам в любом случае потребуется длинная тонкая шея.

Тема классовых импликаций, сокрытых в мужских галстуках, заслуживает отдельной книги. Я смогу здесь набросать лишь несколько общих принципов. Хотя в абсолютном выражении его вклад в общий ансамбль не столь велик, галстук в полной мере выполняет задачу добавления слоёв и как минимум по этой причине ассоциируется с высоким статусом. Однако следует добавить: полный отказ от галстука в подходящей ситуации сообщает тот же сигнал — мол, этот человек высокого статуса, допустим, высшего класса, он может себе позволить быть выше любой критики, к нему неприменимы привычные каноны респектабельности. 

Как справедливо подтвердил прекрасный эксперимент Моллоя, галстук ассоциируется с ответственностью, хорошей работой и прочими добродетелями послушного представителя среднего класса. Он провёл серию интервью с мужчинами, которые пришли на собеседование, рассчитывая получить хорошую работу. Одни были в галстуке, другие нет. Он обнаружил устойчивую закономерность:

Мужчины, которые пришли на собеседование в галстуке, получили работу; те, что пришли без галстука, получили отказ. А в одном, почти невероятном случае интервьюеру... стало настолько неуютно от вида соискателя без галстука, что он дал мужчине шесть с половиной долларов и попросил его выйти и купить галстук, надеть его, вернуться и продолжить собеседование. Впрочем, работы он все-таки не получил.

Предположение, что галстук — важный маркер, отделяющий средний класс от высшего слоя пролетариата, подтвердилось в другом эксперименте Моллоя. Он провёл его на кошмарном автовокзале Порт-Ауторити в Нью-Йорке, известном притоне порока и зла всех мыслимых пород и оттенков. Сам он держался как представитель среднего класса, который позабыл дома бумажник и которому надо непременно добраться до какого-то пригородного местечка. В пиковые часы он попытался занять 75 центов на билет, при этом в первый час был в костюме, но без галстука, а во второй час — при галстуке и прочем полном параде. «За первый час, — докладывает он, — я насобирал 7 долларов 23 цента, а во второй, “галстучный” час — 26 долларов, причем один господин дал мне даже дополнительные деньги на свежую газету».

Галстуки мстительно искажают принцип «чем более читабельна одежда, тем ниже социальный статус её носителя».

Галстуки, повязываемые высшими классами, избегают наиболее очевидных форм вербальных или даже чрезмерно грубых символических заявлений, полагаясь вместо этого на полоски, амебоподобные кляксы мягких очертаний и даже мелкие крапинки, дабы сообщить: носитель сего занимает слишком высокую ступень на социальной лестнице, чтобы утруждать себя откровенными уточнениями относительно истоков такого положения. (Что иллюстрирует принцип приватности, или же принцип «занимайтесь-ка-вашим-малюсеньким-поганеньким-среднеслойным-бизнесом» — типичный смысл косого взгляда аристократии в сторону среднего класса.) 

Маленькие белые крапинки на темном фоне — пожалуй, самый консервативный галстук, какой можно представить, он в почете и у высшего класса, и у высше-среднего, а также, в качестве защитного средства, у тех, кто волнуется, что его сочтут низким, грубым, пьяным или циничным — как, например, журналисты, или телеведущие-«новостники», или спортивные комментаторы, — а также тех, чья доверительная репутация должна быть вне подозрений — это может быть служащий трастового департамента, старающийся на благо столичных банков.

Спускаясь несколько вниз от полосок, клякс и крапинок, мы переходим к галстукам с более откровенной и точной семиотической функцией. Так, если джентльмен из высше-среднего класса увлекается охотой и спортом, он может повязать галстук с диагональными полосками в виде мелких летящих фазанов, или яхт, или сигнальных флажков, или секстантов. («Я охочусь и хожу на яхте! Я богат и спортивен!» — сообщает галстук.) Ступенькой ниже — узоры «социального окружения» (mileu), воспевающие профессию носителя галстука и поздравляющие его с тем, как повезло ему иметь такую прекрасную профессию. Подобные галстуки выбирают неуверенные в себе члены высше-среднего класса (предположим, хирурги) или представители среднего класса, мечтающие перебраться в высше-средний (допустим, бухгалтеры). Так что галстук, испещренный крошечными кадуцеями, во всеуслышание заявляет: «Ни хрена себе! Я терапевт!». (Примечательно, что для галстуков дантистов нет какого-то особого профессионального узора.)

Изящное изображение весов скажет вам: «Я — юрист». Музыкальные ноты: «Я имею отношение к музыке». Значки доллара или мешки денег на галстуке выдадут биржевого брокера, банкира, или, быть может, невероятно успешного пластического хирурга, или победителя лотереи. Мне однажды попался галстук, расшитый малюсенькими джипами, смысл его меня озадачил: ведь если вы и в самом деле водитель, вряд ли вам будет интересно так громко об этом заявлять. 

Среди прочих мотивов, тешащих самолюбие носителя галстука, — маленькие киты, дельфины, тюлени; они недвусмысленно подводят к мысли: вы любите природу, тратите немало времени на её защиту, а следовательно, вы хороший человек. «Профессиональные» галстуки можно разбавить шелковыми моделями с мелкими яркими полосками (так называемые silk rep) предположительно британских (и никогда — никогда! — немецких, французских, итальянских, испанских, португальских или дореволюционных российских) полков, клубов или университетов.

Слово «rep(p)» происходит от французского «reps», означающего особое переплетение основной и поперечной нитей. Само слово означает не полоски как таковые, а текстуру ткани и её полосатый «дух». Забавно, что французское слово, в свою очередь, происходит от английского «rib», ребро — ребро на груди или оставленные отливом волны на песке, и в общем случае оно означает некий параллельный мотив.

Спускаясь ниже по социальной лестнице, мы начинаем замечать на галстуках членораздельные слова — ожидается, что зрители, а точнее читатели, будут их комментировать. Пример подобного эксгибиционистского артефакта — темно-синий «галстук Деда», на котором вручную, по диагонали белым цветом напечатаны имена внуков. Вы только представьте, сколько тем для бесед породит один такой галстук! 

Или представим другой галстук, допустим, с надписью: «Хочу на яхту» или «...на лыжи» и т.д., — она запросто растворит границы приватности и поможет завязать разговор, так что галстук становится полезным дополнением, помогающим поддерживать уютную жизнь в среднем классе, в традициях которого заглянуть к соседям без предупреждения. Иногда галстуки представителей этого социального слоя сообщают глубокие мысли — вроде «Слава богу, сегодня пятница!» или «Вот черт, опять понедельник»; а если вы хотите вызвать у аудитории дополнительный смешок и заодно приподняться в социальной иерархии на полступеньки, выразите эти чувства азбукой Морзе из яхтенных сигнальных флажков. 

У нижней кромки среднего класса, на самой границе с высшим слоем пролетариата, мы встречаем галстуки, на которых сочными красками распускается пышная растительность или же «в художественном беспорядке» размазаны яркие пятна. Сообщают они обычно примерно следующее: «Я — весёлая собака». Носят их обычно те, кого Моллой, обсуждая галстуки, предостерегает: «Всеми силами избегайте бордового».

Ещё ниже, где вопрос о владении яхтой или весёлом собачьем творчестве прозвучит совсем уж нелепо даже на галстуке, мы встречаем галстук «боло» в виде шерстяного или кожаного шнурка с ярким зажимом (часто бирюзового и серебряного цвета). Такой галстук популярен особенно у пожилых мужчин, проживающих в Нью-Мексико и других местах «солнечного пояса». Как и любой другой вид галстука, этот тоже несёт послание: «Несмотря на внешность, я ничуть не хуже вас, и мой, так сказать, галстук, хоть и не классический, но куда лучше вашего традиционного, потому что он означает простоту и, следовательно, скромность, чистоту, добродетель». 

Галстук «боло» говорит: «Человек, что надел меня, — дитя природы, пусть ему и стукнуло восемьдесят». Как и многие вещи, которые покупают пролетарии, галстуки «боло» могут быть очень дорогими, особенно если зажим выполнен из драгоценного металла или представляет собой «произведение искусства». Это опять-таки означает, что деньги, хоть и важны, отнюдь не всегда оказываются самым важным критерием для определения класса.

Ступеньками ниже тех, кто носит «боло», — самые низы: низший слой пролетариата, нищие и низший «незримый» слой. Они не носят галстуков вовсе, либо носят, но всего один, и в этом единственном — всё их имущество, при этом надевают его так редко, что по одной лишь этой причине день становится памятным. Галстук на этих ступеньках — признак сентиментальности или даже изнеженности, и, разгуливая в галстуке, вы рискуете прослыть жеманным выскочкой, возомнившим себя лучше прочих. Супруга одного пролетария так отозвалась о своём муже: «Если гробовщик позволит, я похороню его в любимой футболке».

Шляпы сегодня носят редко, и потому с точки зрения классового анализа они представляют собой более простой объект. С тех пор как мягкие фетровые шляпы вышли из моды, представители высше-среднего класса могут носить только аналог пародийных «русских» меховых шапок, «ирландские» твидовые шляпы (их ценит, например, сенатор Патрик Мойнихэн) или же белые панамки с мягкими полями вроде тех, что носят рыбаки и теннисисты, — они в почёте у высших классов, несмотря на то что любил их и Франклин Рузвельт. Высшие классы сегодня приобретают шляпы лишь потому, что они подаются как легкомысленный аксессуар. Воспринимать шляпу всерьёз — значит соскользнуть с классовой лестницы. Особенно такие новинки, как шляпы из крашеного черного или коричневого кролика, популярные в начале 1980-х годов у среднего класса на северо-востоке и среднем западе страны, — в них видели одновременно и респектабельность, и некоторую лихость.

Ещё один вариант шляпы, который одно время пользовался успехом у этого класса, — тёмно-синяя «фуражка греческого моряка», как её рекламировал журнал «The New Yorker». Предполагалось, что, надевая такую фуражку, её обладатель сообщал: «Я бывал в Греции и, значит, вполне состоятелен, чтобы летать на дальние расстояния <греческой> авиакомпанией, а ещё я способен на авантюру и ценю такую экзотику, как рецина, тарамасалата и т.д.». Но проблема с этим головным убором — пролетарские ассоциации, ставшие ещё более явными, когда появились варианты из чёрной кожи. Только шесть предметов из чёрной кожи можно носить безбоязненно, не рискуя причинить ущерб своей классовой репутации: ремень, ботинки, сумочку, перчатки, чехол для фотоаппарата и поводок для собаки.

Было время, когда царь Николай II и король Георг V носили морские фуражки — козырек тогда ещё не стал верной приметой пролетариата, как сейчас, когда он ассоциируется не только с греческими рыбаками, но и с рабочими, солдатами, шоферами, полицейскими, железнодорожниками и бейсболистами. Пролетарии инстинктивно тянутся к кепкам с козырьком, что и объясняет невероятную популярность среди них разновидности шляпы, которую сегодня мы можем именовать попросту пролетарской кепкой. Я имею в виду «бейсболку» с сетчатыми пластмассовыми вставками и пошитую в базовых цветах (красном, синем, желтом), на затылке оставлено открытое пространство со штрипкой для подгонки по своей голове: «Один размер для всех (пролетариев)». 

Неважно, в каком именно стиле выполнена пролетарская кепка — главное, пожалуй, в том, чтобы она была уродливой. Можно считать её мужским аналогом бордовых акриловых брюк до щиколотки, обожаемых пролетарскими женами, и, как и все предметы гардероба, она несёт некий посыл. Тем, кто получил дорогое образование и в результате укрепился в мысли, будто идеал величия — это Площадь Святого Марка или Парфенон, а идеал мужской головы воплотился в статуе Давида Микеланджело или Адама в Сикстинской капелле, она говорит: «Я не хуже вас». 

Маленькая штрипка на затылке является важной приметой пролетариата потому, что она принижает покупателя и потребителя кепки, заставляя его делать работу, каковая обычно считалась обязанностью продавца — а он, в свою очередь, в прежние времена вынужден был держать под рукой на складе экземпляры разных размеров. Всё это напоминает и некоторые другие пролетарские приметы современности — такие как реактивный самолет и супермаркет: удобство продавца в них замаскировано рекламой и уловками, переносящими центр тяжести на удобство для покупателя. 

Дабы уродство усугубить, пролетарий порой оборачивает бейсболку задом наперед. В результате затылочная штрипка оказывается точно поперек лба — словно бы гордость за то, что предмет фасона «один размер для всех» вдохновил обладателя кепки продемонстрировать «технологию» её устройства и ловкое ею владение. 

Президент Рейган однажды щеголял в бейсболке, когда как-то раз управлял трактором в Пеории, штат Иллинойс. Выглядел вполне естественно. А любую затянувшуюся неуверенность относительного классового посыла бейсболки можно в момент прояснить, заглянув в каталог для высше-среднего класса «L.L. Bean», который предлагает буквально все возможные головные уборы, но перед пластмассовой пролетарской бейсболкой твердо проводит черту (хотя и решается предложить аналогичного фасона вариант из замши). Наряду с футболкой бейсболка является, наверное, любимым местом для вербального самовыражения, от грубого «Фиг тебе!» до деликатных «Инструменты и инженеры штата Каролина», «Фильтры Болдуина» или «Парковые сосиски». Продавцы мороженого под маркой Тома Карвела носят бейсболки с надписью «Карвел».

Кто-то может подумать, что пролетарская бейсболка и ставит точку в социальной иерархии мужских головных уборов. Но это не так: ниже есть ещё пара ступенек. Во-первых, разновидность бейсболки, в козырек которой вклеены солнцезащитные очки из пластика, их можно опускать и поднимать. И, во-вторых, еще ниже этого комического сооружения — шляпа-зонт (тоже от солнца). Эта помесь крепится на коротеньких штырьках, вздымающихся из обхватывающей голову пластиковой ленты, и открывается и закрывается, как зонтик. Она примерно двадцати дюймов в ширину, а лепестки раскрашены в красный и белый. Это весьма «современное» изобретение, подобная идея могла прийти в голову только кому-то в конце XX века.

Что в целом выводит нас на проблему архаичности и вообще вкусов высшего класса. Как мы уже говорили, материалы органического происхождения (шерсть, натуральное дерево и проч.) выше статусом, чем искусственные (нейлон, ДСП и проч.), и в основе их превосходства также заключен принцип архаичности, тогда как нейлон и ДСП — лишь пустышки, если только они не попали в ультрамодную волну. Похоже, все сходятся в убеждении, пусть зачастую и неосознанном, что архаичность ассоциируется с высокой классовой позицией. Потому-то средний класс выбирает дома в колониальном или кейп-код стиле. Потому-то Великобритания и Европа у американцев ассоциируются с высшими слоями. Потому-то наследство и «старые деньги» являются столь важными критериями в классовом анализе. Потому-то высший «незримый» класс и просто высшие слои наряжают прислугу в старомодные ливреи, горничным предлагают белый передник, а дворецкому — полосатый жилет. Таким образом они показывают: деньги у нас появились очень давно, мы верны нашим давним укладам и привычкам.

То, что Веблен назвал «архаической благочестивостью» праздного класса, проявляется буквально во всём: в пристрастии высше-среднего класса к опере и классическому балету; в выборе для своих отпрысков школ для мальчиков или школ для девочек, ибо раздельное обучение полагается более консервативно выдержанным и по-старомодному благородным, нежели совместное; в путешествиях к древностям Европы и Ближнего Востока; в изучении гуманитарных наук вместо, скажем, электроэнергетики или инженерного дела, ибо гуманитарные науки касаются прошлого и их изучение обычно навевает элегический настрой. Даже изучение права окружено притягательной аурой архаики: тут и вульгарная латынь, и то, что все «дела» так или иначе имеют примеры в прошлом. Люди высокого класса никогда не опускаются до увлеченности будущим. Будущее — для простолюдинов вроде инженеров-транспортников, проектировщиков и изобретателей. Относительно тяги изысканных телезрителей к старым чёрно-белым лентам британский критик Питер Конрад дает такой комментарий: «Стиль для нас — в исчезнувшем, устаревшем, утраченном, что бы то ни было».

И поскольку высшие слои в качестве фундаментального классового принципа держатся старины (даже их преданность старой одежде выдает особую ретроградную сентиментальность!), то что же остается низшим слоям, кроме как ринуться на всё новое — и не только сверкающие новые наряды, но и фотоаппараты, видеокамеры, электронную аппаратуру, стерео установки, мудрёные часы, видеоигры и напичканные электроникой кухни?

Журналист Рассел Лайнз в «Законодателях вкуса» тонко подметил: несмотря на современность фасада, который корпорация воздвигает, желая произвести впечатление на трудяг-пролов, за сценой, позади декораций высшие слои бизнеса откалываются, дрейфуя к благоуханно архаическим видам. Он пишет:

Если вам когда-нибудь доведется оказаться в нью-йоркском Левер-хаусе, вы обнаружите простую стеклянную коробку, нарядно поглядывающую сверху вниз на Парк-авеню. Тут расположены офисы группы компаний «Левер-Брозерз». Вы обнаружите, что чем выше уровень администрации, тем более старомодной будет обстановка. Входная группа выполнена в дерзко современном стиле. Кабинеты клерков и руководителей отделов — в функциональной традиции. Но стоит подняться до кабинетов топ-менеджеров, и вы увидите открытые камины, канделябры — все в старо-американском духе. ...Если же представится возможность заглянуть в столовую высшего менеджмента компании «Дж. Уолтер Томпсон».., вам откроется дом в стиле кейп-код, обставленный виндзорскими стульями и украшенный лоскутными ковриками. На окнах — деревянные рамы.

Как признают все торговцы, если ты что-то продаешь, в интересах твоего социального статуса лучше продавать что-то с налётом старины — хорошее вино, сыры из непастеризованного молока, хлеб без консервантов, предметы искусства эпохи Возрождения или редкие книги. Продавая что-то старинное, будто и в самом деле возвышаешься над торговым промыслом в принципе. Взять хоть те же мочалки: с точки зрения социального статуса лучше продавать мочалки из натуральных волокон, а не искусственных, — и в этой точке мы наблюдаем важное сплетение натурального и старинного, образующее цельный образ высокого класса.

То, что Британия переживала и лучшие времена, отчасти объясняет пристрастие ко всему английскому, неотъемлемое во вкусах высшего класса — простирающееся на одежду, литературу, намеки и метафоры, манеры и этикет. От нас не должна ускользнуть ирония, таящаяся в этой англофильской классовой тяге. В XIX веке, когда Англия правила миром, казалось естественным, что снобы копировали английский уклад. Снобы продолжают копировать его и сегодня, но уже не потому, что Британия могучая держава, а потому, что Британия могущество утратила. 

Приобретать британские товары и выставлять их напоказ — значит демонстрировать свою архаичность и тем самым укреплять своё положение в высшем или высше-среднем классе. Потому-то — и женские юбки из шотландки, и свитера из шотландской пряжи, и марки Harris Tweed и Burberry, и «полковые» галстуки. Среди мужчин-американцев всех слоев выше пролетарских укоренено убеждение, что «хорошо одеться» означает как можно более походить на английского джентльмена, каким он представлен в фильмах примерно полувековой давности.
IQ

28 декабря, 2020 г.