• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Обезболивание ностальгией

Почему люди тоскуют по советской эпохе

© ISTOCK

Общества, пережившие исторические травмы, нуждаются в анестезии и психотерапии. Эти функции часто выполняет коллективная ностальгия по «старым добрым временам», например, позднесоветскому периоду «развитого социализма». Тоску по приукрашенному прошлому материализовали многочисленные музеи СССР, созданные энтузиастами. Она не просто конвертировалась в коммерческий продукт, но и помогла переосмыслить прошлое, рассказал IQ.HSE исследователь ностальгии, социолог Роман Абрамов.

Коллективная анестезия

Волны ностальгии стали частым феноменом ХХ века, когда происходили большие геополитические катаклизмы, мировые войны, революции, резкие социальные и технологические перемены. Ностальгия играла роль антидепрессанта, анестетика и адаптогена одновременно. Люди пытались найти спокойное и благополучное прошлое — и спрятаться в него, ненадолго забыться. Но этот эскапизм в итоге нередко помогал привыкнуть к новым условиям, адаптироваться.

Условным «золотым веком», или референтным временем, с которым сверялась современность, в коллективном сознании стала позднесоветская эпоха, двадцатилетие с середины 1960-х по середину 1980-х. Это время меньше ассоциировалось с историческими травмами (в отличие, например, от репрессивных 1930-х и «сороковых роковых») и больше — с относительной стабильностью для большинства населения СССР.

Ясно, что на деле эпоха «развитого социализма», более известная как «эпоха застоя» (или «длинные семидесятые»), отнюдь не была однозначной. Это время экономической стагнации, войны в Афганистане, кампаний против диссидентов (Александра Солженицына, Андрея Сахарова и пр.), эмиграции третьей волны. Однако эти события затрагивали не всех и выглядели менее травматичными — по контрасту с событиями очень непростых предыдущих десятилетий.

Условий возникновения, по мнению исследователей, три:

 неопределенность будущего;

 недовольство настоящим у разных социальных групп;

 наличие материальных свидетельств (вещей, архитектуры, изображений), соответствующих ожиданиям ностальгирующих.

Современные общества с их идеологией непрерывных инноваций и перемен, при размывании традиционных систем ценностей, способствуют росту ностальгии. Тяга к прошлому, которое видится как более стабильное, понятное и обжитое, овладевает сознанием миллионов. Причем предметный мир — гигантская барахолка старых вещей — играет здесь особую роль.

Тоска в вещах

Ностальгическая экосистема — прекрасный пример симбиоза эмоций, воспоминаний, практических действий, институтов, людей и вещей. Все они преобразуют реальность — окрашивают ее в ностальгические тона, а с другой стороны, стимулируют ностальгическое потребление.

Вещи из «прекрасного далека» — это и сосуды ностальгии, и психологические якоря, и талисманы, и психоделические средства. Они помогают «телепортироваться» в прошлое (точнее, в мир иллюзий о нем), подобно машине времени или психотропным веществам.

Мода на все советское «предметно» проявила себя во множестве тематических интернет-сайтов (например, «Энциклопедия нашего детства»), телесериалов, ресторанов советской кухни, квазисоветских товаров («тот самый чай»), народных музеев и экспозиций.

Ретроспективное изобилие

Восприятие брежневской эпохи во многом определили личные воспоминания. Ностальгия охватила поколение тех, чье детство и юность совпали с «длинными семидесятыми», и даже тех, кто родился на излете существования СССР. У большинства участников движения «народной музеефикации» было относительно благополучное детство, что, несомненно, накладывает отпечаток на восприятие эпохи.

Вещи, все то, что окружает человека, влияет на его культурную социализацию. Это своего рода социальный импринтинг, который определяет дальнейшее восприятие действительности. Для части этого поколения советский мир казался странным и притягательным одновременно. В итоге «последнее советское поколение» (говоря словами Алексея Юрчака, автора книги «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение») стало генераторами народной музеефикации позднего «совка», которая пришлась во многом на 2009–2012 годы. И если раньше советская повседневность выглядела как бедная красками и вещами, то в этих экспозициях она более чем живописна и разнообразна.

Пространство музеев советской повседневности отчасти напоминает блошиный рынок, перенасыщенный свидетельствами эпохи — от школьных тетрадей до автомобилей. Но создатели таких экспозиций не только реабилитировали советскую бытовую культуру. По сути, они писали неофициальную историю или, по крайней мере, противопоставляли ей свой нарратив.

Краудсорсинг коллекционеров

Новых музеев о советской жизни немало, они могут присутствовать в реальном и виртуальном пространстве (в том числе, как цифровые архивы свидетельств очевидцев). Среди наиболее интересных — Музей быта советских ученых «Академгородок» (Москва) — реконструкция повседневной жизни сотрудников Курчатовского института (кстати, чисто любительская инициатива), столичный Музей советских игровых автоматов, Музей социалистического быта в Казани, Музей советского детства в Севастополе, новосибирский Музей СССР, Музей СССР на ВДНХ и пр. Весьма профессиональный проект — Московский музей дизайна, который представил в Манеже выставки советского дизайна и упаковки 1950–1980-х годов.

Музеефицируется — профессионально и с участием волонтеров — история целых районов. Так, есть Музей авангарда на Шаболовке, который рассказывает об архитектуре района и его истории через личные воспоминания жителей. Существует проект об истории Басманного района. Один из пионеров таких инициатив — сайт «Северяне» («Московский север»), созданный в 2004 году (он позиционируется как «сайт памяти Бескудниковской железной дороги»).

Некоторые музеи весьма успешно капитализируют ностальгию. Например, Музей советских игровых автоматов работает как коммерческое предприятие: как ресторан, сувенирная лавка, точка аттракции для туристов — и как пространство взаимодействия родителей с детьми. Наконец, это лекционная площадка. Этот музей стал частью городского пространства.

Аффективное восприятие

В народных проектах репрезентация советского мира выдержана в духе идиллии или утопии. В интервью и обращениях на сайтах музеев их создатели предлагают приобщиться к доброму старому времени, совершить путешествие «в мир положительных эмоций». Проект «Энциклопедия нашего детства» обещает «возвращение в волшебный мир, где царили мороженое в стаканчике и уроки "физры", крепкая дружба и дефицитная жвачка». Создатели пишут: «Помните запах разбавленного спиртом фломастера и пионерского галстука под утюгом, вкус газировки за три копейки и холодной столовской котлеты? Значит, вы тоже из этого мира!» Главное намерение кураторов проектов — не фактуализация прошлого, а ностальгическая мифологизация — с помощью рефлексивной ностальгии.

По сути, это музеи аффекта, провоцирующие сильные психологические и физиологические реакции. Причем телесность играет существенную роль. Материальный мир советского заставляет посетителей участвовать в реконструкции реалий того времени: переодеваться в винтажные костюмы, танцевать твист, отдавать пионерский салют, опробовать советские игровые автоматы.

Этот фрейм взаимодействия, несомненно, отражает установку современных музеев на интерактивность. Но, в то же время, за ним нередко следует и переключение мировоззрения. Есть риск, что материализованный советский спектакль захочется продолжать за рамками музея, совершенно забыв о травмах той эпохи.

Кстати, механизм аффекта оправданно задействуют и музеи, посвященные самым трагическим событиям истории ХХ века: войнам, репрессиям и пр. Эмоциональная реакция соединяется с интеллектуальной, культурной и физиологической. Таков Музей истории ГУЛАГа. И экспонаты, и организация музейного пространства оказывают сильное (до слез и дрожи) воздействие на зрителей. Его эффект гораздо мощнее, чем у сухих фактов о том, сколько людей были уничтожены в сталинскую эпоху. 

По ту сторону мифа

В 1990-е годы брежневский период советской истории трактовался как время стагнации, разложения коммунистической идеологии и системы управления. Во второй половине 2000-х эта эпоха представала в массовом сознании уже в другом свете. Появился запрос на ностальгию. Он был вызван неудовлетворенностью результатами рыночных реформ и экзистенциальными потребностями — обретения ценностной почвы под ногами. Ею и стало идеализированное прошлое, некий штиль на фоне частых штормов (прекаризации труда, резкой смены социальных ролей, экономических кризисов и пр).

Однако ностальгия не была всеобщей. Не все социальные группы тосковали по приукрашенному прошлому. Тяга к нему, скорее, проявлялась у тех, кто не был вовлечен в повседневность позднего советского времени, особенно в регионах и малых городах, которые переживали тотальный дефицит. Обычных людей — инженеров на заводе, мастеров в цеху, квалифицированных рабочих, доярок, водителей — по-видимому, чаще беспокоило не отсутствие свободы слова, а бытовые тяготы, например, отсутствие товаров. Нужно готовить ребенка в школу, а формы, ботинок, рубашки в продаже нет. Их нужно доставать. Каждое бытовое действие сопровождалось гигантскими затратами сил, что было довольно странно для технически развитой страны, запускавшей космические корабли. 

А жителям крупных городов, гуманитарной или технической интеллигенции часто не хватало интеллектуальной свободы, «воздуха» чтения (многое было запрещено), поездок за границу (культурного отдыха). Это были квазипотребительские и гражданские ожидания. У этой прослойки ностальгия проявляется меньше. Они даже немного удивляются этому интересу к советскому дизайну. Ведь в свое время люди мечтали о том, что они купят не радиоприемник «Океан», а какой-нибудь «Philips» или «Grundig».

Но все эти бытовые ожидания и трудности были характерны для родителей. А дети и подростки воспринимали то время с неким романтизмом. Они гоняли на велосипедах, носили ключи от дома на шее, играли в казаков-разбойников и были счастливы. Казалось, что впереди, за поворотом, их ждет «прекрасное далеко». Но этот миф внезапно умер. Да здравствует миф!

Старт рефлексии

Любопытно, что ностальгия позднесоветских поколений по периоду застоя способствовала рефлексии, более взвешенному осмыслению той эпохи. В середине 2000-х произошел резонанс — или встречное движение. С одной стороны, о прошлом размышляли самые обычные люди (сначала в многочисленных сообществах в живом журнале, затем в блогах, на сайтах и пр.), с другой — ностальгией всерьез заинтересовался академический мир: историки, социальные антропологи, культурологи. Стало ясно, что этот феномен обществу необходимо изучать, с тем, чтобы понять и осознать себя. И при этом, по возможности, отказаться от идеологических клише.

В начале 2000-х годов исследования ностальгии были, в основном, на Западе. Ряд работ вышел у российско-американского историка культуры, антрополога Сергея Ушакина. Довольно много было посвящено феномену остальгии в Германии (нем. Ostalgie от Ost — «восток»), тоски по бывшей ГДР. Это пример самой ранней тяги к ушедшему социалистическому прошлому, как к затонувшему «Титанику» (немецкие авторы стали писать об этом феномене с конца 1990-х).

В России поначалу выходили, скорее, журналистские материалы, особенно вокруг ностальгического потребления — например, открытия ресторанов в советском духе, использования квазисоветских брендов. Стало очевидно, что идет волна материализации ностальгии. Но она началась за три-четыре года до этого, когда люди разных профессий — журналисты, предприниматели, инженеры — вдруг по собственной воле решили собирать вещи и открывать в приобретенных для других целей домах, квартирах и гаражах музеи, посвященные СССР, и демонстрировать свои коллекции. Развивалась народная музеефикация.

Без шор

Очень долго рассуждения на тему застоя сводились к тому, что была плановая экономика, нерациональный Госплан, и отдельные функционеры, например, Алексей Косыгин, что-то делали. Сейчас ряд исследователей (например, Алексей Сафронов) занимаются изучением советской экономики, реформ, выясняют, почему и как действовало «нефтяное проклятье» и пр. Ясно, что простая стигматизация в духе «период застоя» ничего не дает в исследовательском смысле, — нужен глубокий всесторонний анализ.

В России исследованиями советской эпохи занимается, например, Галина Орлова, которая изучает советских физиков-ядерщиков. На Украине коммеморацию эпохи СССР анализирует литературовед и культуролог Валентина Хархун. Наконец общество стало воспринимать позднесоветское время как комплексный, многослойный, составленный из историй разных социальных групп период, а не только как историю, в которой действовали старцы из Политбюро, трудно было достать колбасу, но люди были счастливы, потому что существовала стабильность. Наконец формируется аналитический взгляд на прошлое. А у молодых людей тем временем стало модно тосковать по 1990-м.
IQ

Исследование музеефикации позднего советского времени поддержано Научным Фондом НИУ ВШЭ


Автор исследования:
Роман Абрамов, заместитель заведующего кафедрой анализа социальных институтов факультета социальных наук НИУ ВШЭ
Автор текста: Соболевская Ольга Вадимовна, 8 августа